Обсудить на форуме (начать тему)
" Эра, в которой господствует только любовь к деньгам, имеет внутри гнилую сердцевину и должна погибнуть. Вся история говорит нам об этом, но никто не принимает во внимание урока истории. Заметьте признаки времени. Искусство подчинено любви к деньгам; литература, политика и религия - также, вы не можете избежать общей болезни. " Б.С.
"Фрейд полагал, что наше подсознание никогда не говорит с нами обычным языком, а только образами. Я где-то читал, что такие образы являются стандартным проявлением опасности. Они могут оказаться нереальными, но в них будет предчувствие того, что должно произойти." С.К.
...Когда огненные глаза осени утонут в моем бумажном море и вспыхнувшие волны страниц ветер разобьет о берег в пепельную пыль, тогда я закрою лицо ледяными ладонями, дабы не видела ты жизнь моих слез сожаления.
Почему я оставил в журнале такое слезосложение? Откуда оно пришло и врезалось в сознание? Пытаюсь и ищу ответ на это в зеркале, всматриваюсь в непослушное при свечах собственное отражение - всё тщетно, ответа нет! Теперь отражение безмолвствует. Отражение повернулось ко мне спиной. Отражение низко опустило в трауре голову, покачиваясь немного со стороны в сторону. Я знаю, подобным образом оно ждет меня, затаилось, пока допишу все. Не по правилам все здесь складывается. Время вдруг, как вода, застыло и покрылось пузырящимся льдом в пространстве. Не сыпется больше песок тонкой струйкой в стеклянной восьмерке, не плавятся римские цифры на солнечном циферблате, не приходит за часом час, остановились качели Кроноса. Окончен пир, уснули боги за одним столом и видели сон, как падал хлопьями снег на Лысую гору в день самой страшной казни, и как отказались смертные без времени вкушать вино и хлеб. Невыносимо это - терпеть муки без времени, без надежды. Но что-то все же движется здесь на корабле, что-то, что имеет разрушающий ход. И оно постепенно стирает мое тело как бы изнутри, не задевая только лучика, который сейчас тянется от сердца к центру зеркала. Предстоит долгая дорога... Представить страшно.
Необходимость описывать главную причину крушения и весь пережитый ужас от последствий его подводит мой разум к краю пропасти, но без описания, как мне дали понять, переход через отражение не состоится. А без перехода невозможно будет спасти корабль, невозможно будет поднять его на поверхность.
Уже как шестой день мы вместе с кораблем лежим на дне полярного океана. Глубина около трех тысяч метров. Отмечу, что бизань-мачта сломлена у основания, также частично разрушен киль и, по-моему, форштевень заимел ровную трещину по самый нос. Как я полагаю, по воле крылатого заступника вода внутрь не проникает вообще и давление не губительно для нас. Я уже упоминал, что здесь в ход вступили иные физические правила, непонятные, непривычные, утверждающие собственную закономерность настолько, что в этом новом иллюзорно-временном пространстве ощущаешь себя не больше, чем испорченная шестеренка в заклинившем часовом механизме. Сейчас, когда моя ослабевшая рука уже способна кое–как держать перо, я понимаю, кто являлся истинным хозяином остановившихся часов. То – враг очень древний и непримиримый, как само извечное зло, порожденное однажды мятежными ангелами. Демон осени – паук с осиным гнездом в чреве, с ядом, парализующим время, создатель всякой болезни и морфия, - посетил наш затонувший фрегат. Видно, что он долго ждал этого события, предвкушал его, буквально умирал от нетерпения и мгновенно воскресал, учуяв малейшее колыхание своего липкого савана. А это означало, что выбранная жертва где–то совсем рядом, рядом с раскинутыми и незаметными во льдах сетями. Значит, паутина его тёмных расчетов сплетена была верно, и охотнику оставалось только немного выждать…
Приближение демона я ощутил на большом расстоянии, намного раньше остальных. Еще добавлю, что на тот час нас было пятеро ( когда фрегат пошел на дно, обезумевший лоцман пожелал остаться на верхней палубе, и дальнейшая его судьба мне пока неизвестна). Чтобы уберечь лошадей и семена от демонического плена, необходимо было принимать решение как можно скорее. Мне пришлось убедить всех немедленно спуститься в трюм, закрыть за собой зеркальный люк и там, в чаше лучезарного пастуха, поджечь листья винограда. Я прекрасно знал, что в первую очередь демон пожелает навестить капитана, и потому, недолго раздумывая, решил просто остаться в своей каюте. Как только паук вполз в корабельные пределы, яркой молнией на стенах вспыхнули янтарные солнценакопители и угасли в кромешной тьме, оставляя в глазах уплывающие, негативные контуры. Это означало, что враг проник к плазме корабля и остановил ее ток. Структура жизнедеятельности организма судна была нарушена. Артерии его наполнились галлюциногенным ядом, что и стало причиной видоизменения, или, что точнее, кощунственного искажения внутренней конструкции всех помещений. Наш дом оказался во власти болезненных метаморфоз. Не ведаю, какую там архитектурную форму изнутри имеет сейчас трюм и что происходит в его окрестностях с командой и священными лошадьми, но, надеюсь, пастух успел дать защиту им всем, ведь мне удалось отвоевать у демона необходимое время, пока оно совсем еще не остановилось.
Моя встреча с дьявольским кукловодом длилась хоть и недолго, но то, что пришлось испытать при этом, описывать в словах невероятно затруднительно и противно. Никогда и не под каким предлогом не стал бы делать подобные записи в бортжурнале, если бы был у меня иной выход. Хронология должна сохраняться четко, таковы, к несчастью, условия, не выполнять которых я не могу.
Когда в моей каюте, оформленной действием яда под больничную палату, погас свет, и я, оказавшись в полной темноте, услышал, как издалека и постепенно опустевший коридор стал наполняться звуками умирающей осени. По мере приближения к каюте, этот зловещий звуковой поток все больше и больше нарастал, ревел невыносимо, смешавшись в единую какофонию, не поддающуюся всецело слуховому восприятию. И, тем не менее, угадывались все же и различались мной в шумном месиве некоторые знакомые звуки. А каким образом они оказались знакомы мне, один Бог ведает. Слышались там свистящие удары кривых лезвий по сухим колосьям, и хороводы черных птиц в свинцовом небе, и треск горящих камышей, и выстрелы ружей в туманной степи, и шелест опавшей листвы под ногами школьника, ищущего смерть, и вгрызание лопаты в размокшую почву погоста, и стоны, и рыдания, и монотонная дробь дождя по раскрытым зонтам, и вой пса под скорбную музыку, и тихий, немного безумный смех прозревшей девушки, пришедшей на кладбище музыки просто так. И предупреждающие крики сторожа, едва удерживающего за ошейник разъяренного пса, и затем - еще чей-то ядовитый смех. Но кому он принадлежал, я не успел понять. Потому как все резко смолкло, когда стала медленно отворяться дверь моей каюты. В черном проеме в пяти метрах перед собой я увидел мерцающую тлетворной бледностью фигуру восьмирукого демона – кукловода. Чудовищную, омерзительную внешность имел этот демон. Сразу в глаза бросалась его яйцеобразная огромная и несоизмеримая с туловищем голова, которую укрывала жуткая, змеиная маска. Грозные эмоции выражались в ее застывших чертах, как ясный намек, что жертва должна смириться со своей участью полностью, без всяких упований. Глазницы личины были немного прищурены, в глубине их взора багровым маком цвела откровенная сатанинская ненависть, а на сморщенных щеках с издевкой застыли сияющие слезы сожаления и скорби. Уж такова есть природа обезьяньего уродства. С хищным оскалом зияла его открытая клыкастая пасть, и виднелся в этом страшном зиянии раздвоенный язык гада, полощущийся черным пламенем при каждом вдохе и выдохе. Из затылка выходила длинная чешуйчатая шея, лежащая змеиными кольцами на широких худых плечах. На плечах висел белый больничный халат, не застегнутый на пуговицы, дабы можно было хорошо разглядеть больному, что там прячет у себя под одеждой доктор. Не в силах был я приказать своим глазам не смотреть на ту часть демонической плоти, которую он нарочито обнажил. Сквозь его прозрачную, цвета луны, кожу, проглядывалось висящее в паутине меж реберных костей аритмично пульсирующее сердце. Но не сердце то было, как сначала мне показалось. То - ворочался в паутине звездный эмбрион ужасной чумы, набирающей рост и силу в утробе осенней Селены. Минуты две, находясь в оцепеневшем состоянии, я с показным равнодушием рассматривал этот извращенный маскарад. Когда все же кукловоду стало понятно, что желаемого им эффекта на пленника произвести не удалось, он стремительно и бесшумно сблизился со мной и излучая плохо спрятанный гнев, вытянул полностью свою непомерно длинную шею, изогнул ее, подобно лебединой, и наклонил голову к самому моему лицу. В нос резко ударил сладкий тошнотворный запах. После чего от этого раскаленного трупного дыхания у меня случился сильный горловой спазм. Наступало удушье. Я почувствовал, как закипает в жилах кровь, как адская, ни с чем не сравнимая боль разгорается в теле невиданным пожаром, как судороги, будто хищные рыбы, вонзаются в плоть, выворачивая тело наизнанку и обнажая нервы перед кровожадным мучителем. Невзирая на уже запредельные муки, я всеми силами старался удержать свое сознание на плаву, ибо такой быстрый провал рассудка в спасительный колодец означал бы для меня окончательную потерю корабля. Но, удивительно, скоро, по непонятным сразу причинам, мой мучитель дал мне вдруг передышку и неожиданно заговорил со мной. Тембр его голоса показался мне настолько благозвучным и прекрасным, что если б в ту минуту я мог позволить себе закрыть глаза и вслепую, лишь одним воображением нарисовать его обладателя, то без колебаний нарисовал бы ангела или даже…
Хотя не важно, все равно эти впечатляющие и чарующие голосовые фокусы не воздействовали на меня так, как желалось бы самому иллюзионисту. Но и предел своих возможностей сознавался мной трезво. Сил сдерживать сопротивление, по правде говоря, уже не было, и, тем не менее, я старался цепляться за смысл слов, которые пыталось довести мне это хитрое чудовище. Нужно было суметь уловить в них тот единственный намек, искусно скрытый ложью говорящего, и, таким образом, хотя бы частично пролить свет на всю нашу грядущую участь. И вот что он сказал:
- Напрасно сопротивляешься my new friend. Оглянись вокруг и подумай. Ведь нет уже никакого смысла так неграмотно и безрассудно продолжать оттягивать время перед столь долгим путешествием. Куда девалась та легендарная отвага, герой? Или это все выдумки немощного рыцаря? Прояснишь мне? Посвятишь в тайну? Увы, совсем не вижу я красоты или доблести в подобных поступках. Можешь не сомневаться, твои товарищи сразу же отправятся вслед за тобой. Таковы правила моей игры. А лошадей и семена пастух успел забрать... Жаль! И очень жаль, что ты не доверяешь мне, ведь я послан в ваш странствующий дом излечить и спасти вас. Тебе, конечно же, должно быть известно, что не всякое лечение обходится без боли, поэтому и ты должен почувствовать белый холод больничной кровати как отправную точку. И затем почуять всю глубину бездонной шахты под ней и ее голодный провал с запахом обожженной пыли и ультрафиолетовым сиянием от кварцевых солнц. Ощутить сладкое коматозное забвение и переход в нем от края времени в тревожное никуда. Ощутить и судорожную боль, и молчаливое падение сквозь космическую пустыню в полном-полном одиночестве на самое зевающее дно хаоса.
Внезапно кукловод остановил свою речь и куда–то пропал. И сразу вслед за этим моментальным исчезновением произошла совершенно невообразимая вещь, которую описать словами буквально возможным не представляется. Поэтому, я попытаюсь отобразить случившееся в иной форме, используя образы доступные пониманию, при этом сохраняя лишь смысл и хронологию событий. Заботливый доктор пропал. И пропал вместе с ним кусочек последнего света. Теперь в полной темноте оказался я. Ощущал, что лежу на кровати совсем без одежды. Ноги как будто скованы тяжелыми цепями. В локтевом сгибе левой руки торчала тонкая игла. И когда я выдернул ее, она оказалась прикрепленной к трубочке, по которой через отверстие на конце иглы в мою кровь доставлялась какая–то жидкость. Теперь жидкость капала на пол…
- Морфин, морфий, это яд паука. Ты должен понять. Это просто. Даже очень просто. Без страха принимай все как есть. И не теряйся, капитан. Я буду рядом.
Такая вот странная речь прозвучала у меня в голове. Голос говорящего был старческим. И по интонациям казался очень знакомым, хотя со старыми людьми я никогда не имел близкого общения. Только слышал когда–то их голоса, доносившиеся из мира смертных. Но я догадался, кто он и о чем именно желал поведать мне. Однако не легко было принимать за факт жестокое открытие, что всей жидкостью и льдом на поверхности Северного океана были не вода, не эфир, а морфий. Вот почему пастух называл океан неприступным, опасным и самым загадочным из тех, которые он посещал. Действительно, нереальным являлось разгадать его страшную тайну, если ты не проникал сквозь километровый лед до самой “ воды “.
И пока я оценивал масштабы беды, в которую попал корабль, темнота в помещении стала неожиданно обретать плотность и движение. Казалось, что все вокруг заполнилось ее черной, липкой массой, похожей на вату или сжатую, спрессованную паутину. Когда вместе с оставшимся воздухом я втянул это темное сгущение в легкие, внутри вспыхнула боль такая, словно на грудь мне вылили кипящую смолу. Я закричал, и темнота сразу пришла в круговое движение, чтобы спеленать теперь мое истерзанное адской болью тело в черный мглистый кокон. Все больше набирающим скорость смерчем вращался этот кошмарный мрак и невероятным образом начал буквально отслаиваться от всех четырех стен, пола и потолка, оставляя позади себя бледно–фиолетовый свет. За этим ярким сиянием постепенно угадывалось необъятное пространство, ландшафтом удивительно напоминающее строение человеческого мозга. Это видимое световое пространство я мог наблюдать только внутренним взором, но сложно было полностью сфокусировать его из–за постоянной мучительной боли в грудной клетке.
Скоро воющий смерч пронизан был тоненькими фиолетовыми лучами и поменял в пространстве угол своего бешеного вращения. Из вертикального положения он вдруг перешел в горизонтальное, сжимаясь и концентрируясь вокруг моей кровати. Получалось, что я оказался в центре бушующей сферы, окружность которой сужалась к одной точке неумолимо быстро. В общем, меня уже не интересовало, что должно было произойти с телом при конечном соприкосновении. То ли он сотрет меня в пепельный порошок, то ли разорвет на мелкие части. Хотя, какая впрочем разница… В подобной ситуации в спасение я не верил. Но и замысла его я не угадал. Когда до сближения остался примерно сантиметр, магический мрак мгновенно прекратил вращение. Наступила мертвая тишина. Лучи исчезли, потому как тьма, заключившая меня, покрылась черной, непроглядной скорлупой. Я был внутри яйца.
Я мог видеть яйцо со стороны, видеть, как оно вместе со мной погружается вниз, в голубую горящую глубь, в живую и мыслящую трясину. Погружается, чтобы убить, проткнуть собой тоненькую корку, и затопить красной дрожащей пеной все ее извилистые и зыбкие логи. Будучи уже наполовину втянутый в эту голубую оболочку, вдруг высоко над собой я услышал низкий громовой удар, перешедший затем в продолжительный и весьма неприятный слуху треск. Вследствие чего в белом куполе неба образовалась огромная, с ровными краями, дыра изумрудного цвета. Из дыры стальной молнией сверкнул хирургический ланцет, прикоснулся к моему черному кокону и ловко надвое разрезал его. В результате, приобретя неожиданное освобождение, я невольно, перышком, поднялся чуть–чуть кверху и полетел к образовавшейся дыре, с изумлением осознавая тот факт, что чудесным способом превратился в летающее насекомое.
Потом, где–то вдалеке послышались человеческие голоса. Один, мужской сказал:
- Опухоль удалена благополучно, всем спасибо за работу, теперь закрывайте дверь, пожалуйста.
Второй голос был женский:
- Послушайте, - неуверенно спросила она, - вы видели, как из его головы вылетала бабочка?
- Да? - отозвался мужской голос и иронически засмеялся.
И смех эскулапа продолжал раскатываться в светло–зеленом космосе гулким нескончаемым эхом и сопровождал мой быстрый и недолгий полет.
Теплыми воздушными потоками меня уносило дальше вверх и вверх, так что я даже не успевал пользоваться своими хрупкими крылышками. В скором времени на горизонте показался летящий с громким свистом навстречу белый парусник в голубой дымке. Понятное дело, я узнал корабль, но только не испытал при этом облегчения или радости, наоборот, впервые, наверное, за всю свою капитанскую бытность пришлось пережить такой убийственный приступ страха и необъяснимой тревоги.
Когда мы сблизились вплотную, сильным порывом ветра меня бросило на корабль и с сумасшедшей скоростью протянуло, словно щепку, вдоль палубы почти до самой кормы, где на мостике за штурвалом стоял наш новый лоцман, именующий себя Рифралем. Заметив мое приближение, он с фантастической реакцией, как змею выбросил свою длинную руку и двумя пальцами ухватил меня за крылышки. Потом мое сознание, как переполненное ведро, с грохотом разматывающейся цепи, сорвалось в бездонный колодец, и звенья разомкнулись. Очнулся я уже в своей освещенной электричеством “больничной” каюте в прежнем человеческом облике, лежа на кровати, укрытый жемчужным покрывалом. Под спиной, на снежной бархатной простыне тоже хрустел жемчуг. Ощущение было приятным, изо рта шел пар, и я понял, что безграничная боль, с ума сводящие пертурбации и видения остались позади. Наконец–то все вокруг замерло и онемело. Затем остатки воспаленного воздуха в палате вдруг заледенели, на глазах рассыпались и впились кислородными осколками через обожженную грудь в легкие. Кто–то пытался лечить меня. Будто в зазеркальной стране, воздух здесь стал живым существом и дышал теперь мной, а не я им. При этом по всему телу разлилась невероятно сладкая дрожь, которая приносила полное облегчение и освобождение от уже невыносимой душевной и телесной боли. Милосердный холод унял все тягостные муки; как тень, сошла с сердца горькая печаль; притупились почти в абсолюте удушающие терзания и бесполезные сожаления...
Морфий, разбавленный снегом, мерно падал с мраморного потолка белыми хлопьями. Он опускался на предплечья, краснел и растворялся в крови. В палате воцарился смешанный запах цветущих роз и хвойного леса. Перестала кружиться голова, и неоновый свет не ужасал меня своими тошнотворными каруселями. На всякий случай, для собственного успокоения, пришлось подняться и зажечь свечи. Я мог двигаться! Судя по всему, время агонии миновало. Мой биологический конец наступил едва ли - смерть здесь пока не властвует. Но, тем не менее, я медленно и постепенно исчезаю, перехожу в тот самый мир, где люди предали и казнили великого Бога, где чернокрылый грек вправе навязывать и назначать свидание, которое становится всегда последним для твоей жизни. Понятно стало и то, что предстоит мне слиться в том смежном, безрадостном мире со своим двойником. Несколько раз я видел его в затонах Стикса, и каждый этот раз он опасался близко подходить к стоявшему в сухом доке кораблю. Поэтому моя команда шутливо называла его “трусливым рыцарем печального образа”. Всегда, почему–то, он появлялся перед нами, облаченный в неприлично-ржавые рыцарские доспехи, не имея лошади, передвигался исключительно пешим ходом. Оружия этот рыцарь не содержал вовсе, только была у него видавшая виды тряпичная сумка наперевес. Я знал, что в этой сумке. Там неизменно находились одни и те же предметы: большая записная книга, бутылка красного вина, пузырек с морфином, шприц, перо, баночка чернил.
Но однажды мой странный малодушный двойник осмелел. Тогда корабль только прибыл в родные места и стал на якорь в колыбельном заливе. Сначала я сам отправился на шлюпке к берегу, где колоссально возвышался над млечно-облачной водой наш сверкающий солнечным золотом пирамидоподобный эллинг. ( Перед долгим, попеременно морским и воздушным путешествием к неизведанному еще никем Северному океану корпусу судна требовался небольшой, но необходимый ремонт.)
Пристав к крутому скалистому берегу, я оставил лодку и стал подниматься по вертикальной каменной лестнице. Не меняя традиции, устоявшейся еще с детства, я вслух сосчитал семь тысяч ступенек и вскоре без усталости достиг вершины. Затем, также, не нарушая старого обычая, резко развернулся и взглянул вниз, на корабль. Тот сверкал на солнце алмазной голубоватой капелькой и радужно переливался в дымном море. Обрамленное в полумесяц горной гряды эфирное море глубоким низким шепотом уже распевало свои приветствия возвратившимся странникам. Оно любило корабль всей своей сущностью, если так можно выразиться, потому, как являлось его кровной частью. Парусник ведь строился из морской “воды”, впоследствии охлажденной крылатыми мастерами в строительный воздушный лед. Всегда завороженный и очарованный подолгу я слушал, как ликующий в задымленных лучах залив искусно воспроизводил хрустальный скрип корабельных мачт. С неповторяющимися интервалами размножался и разливался этот хрустяще–звенящий отзвук в соленом воздухе, незаметно оформляясь в чудесные мелодичные фуги, которые утихали, только когда корабль покидал залив.
Долго я просидел так недвижно на последней ступеньке, любуясь звучащими картинами морских живописцев, затем нехотя встал на ноги, еще не в силах оторвать взгляда от красоты колыбельной гавани, принялся раскуривать трубку. Едва из огненной травы был выгнан первый дымок, я краешком глаза уловил странное движение. К ногам по земле осторожно подползала черная тень. Беря в расчет то, что в моем мире тени совсем не имели место, а вечный звездный день соответственно никогда не сменялся ночью, я быстро понял, откуда пришел чужой человек, отбрасывающий пахнущий розами и хвоей черный блик. Да, это был он, мой угрюмый и больной близнец. Все также скованный в свое дряхлое защитное железо, прикрывая голову дырявым щитом, печальный рыцарь в метрах десяти прекратил продвижение и, по-видимому, стал ожидать, когда я повернусь к нему лицом. Рассчитывая на то, что разговор с непрошеным гостем долгим никак быть не может, а тем более полезным или имеющим для обоих какой–либо смысл, я счёл излишним обращать к нему лицо и, продолжая всматриваться в морской горизонт, где вплетались белые волны в золотую нить, строго спросил его:
- С каким умыслом, рыцарь, ты нарушил границу моей земли?
Через две секунды за спиной я услышал собственный голос и непроизвольно вздрогнул:
- Разве мечта, капитан, имеет границы?
После столь неожиданного и безумного ответа мне пришлось изрядно напрячь мозги для обнаружения хоть маломальской логики в только что сказанном, и продолжая все более раздражаться от нелепо затянувшейся паузы, я повернулся к собеседнику и задал ему второй вопрос:
- Почему же, рыцарь, ты назвал мою страну мечтой? И на каких это неведомых территориях жители именуют ее так? Неужели там все, как и ты полагают, что она не содержит границ? Тогда, по-видимому, мудрецы, пославшие тебя сюда, не имеют должного представления о законах светлых параллелей.
Опять, к моему несчастью наступила пауза. Опустив глаза, близнец думал, что ответить, наверное, целую минуту, и когда я уже собрался пожелать ему счастливого обратного пути, он заговорил:
- Послушайте, капитан, видит Бог, я не желал обидеть вас своим некорректным ответом. Мне думается, непонимание, возникшее в нашем общении, в действительности является следствием моего слабого представления о традициях и законах вашего королевства. Дело в том, что меня, в общем, никто не посыл сюда, и мое нахождение здесь в большей степени происходит помимо воли, и не зависит от личного желания, и мне также далеко не понятно внешнее сходство с вами, и с чем оно связано. Но я видел одного крылатого старика, который вместе с огромной собакой охраняет кладбище музыки в отчужденных лесных территориях… Думаю, вы знаете, о ком я говорю. Так вот, он просил меня кое – что передать вам.
Далеко не сразу, откровенно говоря, смог я поверить в то, что услышал. Тартини, старик? Но почему старик? Да как так может быть! Старик и собака, старик, бред! Как он мог знать? От неожиданности мое сердце на мгновение замерло, а затем заколотилось так быстро, что в глазах потемнело, а во рту появилась горячая сухость. С трудом сглотнув слюну, и не скрывая своего волнения, я сказал:
- Если ты не лжешь, рыцарь, то назови его имя сейчас же!
- Капитан, вы все же должны понимать, я не могу знать его настоящего имени, но тогда при встрече, он представился мне как Тартини. Осознаю, конечно, что имя не настоящее, просто человеческое, а он ведь, ну сами знаете кто!
Я понимающе кивнул ему, выразив этим жестом мое полное доверие, извинился за излишнюю резкость, и объяснил, что готов внимательно слушать все, что гость сочтет нужным рассказать.
Странно, но рыцарь нисколько не удивился столь быстрой перемене моего настроения, за что я в душе был ему весьма благодарен. Он спокойно достал из дорожной сумки записную книгу и перо, и что – то быстро нарисовал там и также спокойно вернул книгу и перо обратно. Потом он попросил меня набраться большого терпения и выслушать его печальную историю странствий от начала до конца, ибо только так можно будет ясно понять причины этих вроде бы никому не нужных встреч. Я опять выказал на это ему свое полное расположение и согласие, и он начал.
- В мире, откуда я прихожу, есть такое понятие как мечтание. В наших, недостроенных богами, территориях не существует полного совершенства и постоянства. Все конечно, и, рано или поздно оно умирает, чтобы вновь родиться для смерти во имя бесконечной жизни. Когда солнце садится за горизонт, на территориях образуется тень, которую мы называем ночь. В данный отрезок времени человек обычно сознательно отключается от так называемого дневного сознания и погружается в глубокий отдых. Этот покой у нас называется мечтой. В мечтах человек всегда наблюдает видения, рождаемые его подсознанием, и сам участвует в них. И обычно, что удивительно, воспринимает иллюзию мечты как должное, подчиняясь ходу ее событий до самого пробуждения. Некоторые смелые люди частично научились контролировать свои иллюзии. То есть само нахождение в мечтаниях стало для них осознанным. В процессе познания они уяснили, что мечта имеет определенные фазы, которые измеряются скоростью и глубиной бесконечного погружения. И как оказалось, чем медленнее и глубже происходит само погружение, тем устойчивее становится повтор уже видимых однажды миров. Скоро исследователям стало понятно, что все миры, посещаемые ими в мечтах, всегда имели тайные туннели, через которые можно было выходить за пределы искусственных декораций Морфея. Они полагали, что если мечтающему удастся отыскать эти скрытые двери и беспрепятственно пройти сквозь них в мир, где все священные мифы Земли как осколки в калейдоскопе сливаются друг с другом и приобретают единый лик высшей реальности, то вскоре он найдет там то, что так безуспешно ищет в мутном и быстротечном течении своей жизни. Иными словами, перешагивая грань осознанных мечтаний, порожденных собственным подсознанием, они пытались таким образом познать свое истинное, высшее трансцендентальное Я. Сначала этот путь к такой недостижимой цели показался мне неправдоподобным и бессмысленным. Но все же ради любопытства я решил испробовать. Так я оказался среди ценителей священной грани, после чего мир для меня сдвинулся на самом деле. Моя повседневная жизнь окуталась приятным волшебным туманом; мечты превратились в глубоко символичную, и вместе с тем понятную действительность, а та привычная дневная реальность с ее якобы трезвым, нерушимым укладом виделась тогда всего лишь печальным и глупейшим бредом, придуманным каким – то беспощадным кукловодом. Все перевернулось с головы на голову. Со временем я научился пересекать и территории сказочных стран, и с успехом отыскивать и открывать их тайные двери. Но для достижения первостепенной цели этих путешествий мне было еще далеко. Позже, когда уже не представлялось возможным изменить и остановить свое движение к выбранному рубежу, я понял наконец, что такой опыт познания священных граней был все же безумен и крайне опасен как для тела искателя, так и для его души. Кроме всего высшего и вечно желанного он содержал в себе яд инфернального обмана и гибельных мистических подмен. Тем не менее, это опьяняющее хождение по тонком льду открывало большую возможность для создания собственного мифического мира, через который можно было пополнять духовные силы посредством соприкосновения и общения с великими духами Земли. Но однажды в мечтательных странствиях я впервые забрел в больные, что называется, земли, и к несчастью своему уже не ведал каким путем можно покинуть эту жуткую местность. Входной туннель вдруг неожиданно растворился в мрачном пространстве и все затраченные усилия на поиски его оказались, к моему удивлению, напрасными. Так я стал пленником мертвого города. В том городе непрестанно лил холодный зимний дождь, которому сопутствовали частые грозы с порывистым ветром, тоскливо завывающим в остекленевших проводах. Пустые громадные здания, погруженные в белый саван, повсюду мерцали бледно – желтым инеем как дьявольские маяки. А вдоль туманных улиц везде горели погребальные факелы в стеклянных закопченных колпаках, слышно было, как доносится где – то с городской окраины глухой стон одинокого колокола. Некоторое время стоял я на обледеневшей центральной площади среди рассыпанных по всему квадрату черно – белых фотографий, на которых застыли навеки умирающие люди. Я с глубокой скорбью созерцал торжество «старухи – фотографа». Затем по ее следам, присыпанных известью, я не спеша отправился на окраину и отыскал колокольню. Но и там, кроме ужасных фотографий ничего и никого не было. Колокол словно по инерции звонил сам по себе. Сразу за ратушей начинался густой хвойный лес, который был связан с городской границей каменной дорогой, уходящей бесследно в дремучую глубь. У входа в лес, на краю дороги, стоял указательный щит с такой надписью: « Кладбище музыки. Доступа нет. Путь закрыт. Опасность. Источник вируса. Лесничество.» Испытывая тревогу, продвигаться дальше по дороге не решился, но и так как возвращаться назад было некуда, пришлось пойти на неоправданный в такой ситуации риск и нарушить закон путешествий в медленной фазе. О губительных последствиях моего сознательного выбора заботиться уже не хватало сил, и я выбрал свое пробуждение. Через два дня после того злополучного выхода из мечты грезить я уже не мог. Затем еще две недели продлилась жестокая безгрезовость. А вслед за ней мой истощенный до немыслимого предела организм навестила тяжелая зеркальная болезнь. Нет смысла рассказывать вам о тех ужасах, которые испытало мое медленно тлеющее сознание. Но последние часы болезни все же стоит отметить. Когда уже полностью парализованный, лежа на кровати, и с превеликой радостью осознавая тот факт, что жить мне осталось совсем немного, я зачем – то повернул голову по направлению к большому овальному зеркалу, висевшему на стене, где стоял письменный стол, и впервые не увидел там своего отражения. Затем где – то спустя минуту, зеркало вдруг озарилось зеленым ослепляющим светом. И в нем я увидел вас, капитан. Вы уверенно и быстро, как смерть, шли ко мне навстречу из глубины зеркального коридора, сплошь искрящегося изумрудным дождем, и сжимали в левой руке раскаленную докрасна длинный стилет. Можно сказать и глазом не успел моргнуть, как вы уже стояли, чуть склонившись у моей кровати. И прежде чем лезвие ножа глубоко вонзилось в мое сердце, я хорошо запомнил, что вы тогда сказали мне. «Будь сильным и не смей больше искать меня, теперь я тебе не защитник. Ровно через час придет ваш доктор, он очень хорошо позаботится обо всем. Прощай.»
Когда горячая острая сталь второй раз успешно отыскала мое сердце, я испытал жуткую боль. Но смерть не пришла, случилось другое: я впал в некое коматозное состояние, которое вернуло меня вновь в тот самый пораженный чумой мертвый город. Опять я, как в мрачной мечте пересек эти кованые городские ворота, но только не пешком, и не по собственному желанию, а связанный по рукам и ногам в солнечной колеснице, запряженной ультрафиолетовым кентавром. Он промчал меня по прямой, через всю зачумленную окрестность, высадил возле уже знакомой колокольни, и спросил, желаю ли я с ним разделить намечающийся в городе большой пир, или все же желаю пойти один по каменной дороге в стонущий в болезненном бреду лес. Я, не задумываясь, выбрал второе, и мой страж без возражений покинул меня.
Три бесконечно долгих дня блуждал я по лесным болотам, пока, наконец, не набрел на дом лесника. По конструкции это почерневшее деревянное жилище чем – то напомнила мне большую древнеримскую галеру, только всю палубу здесь покрывала треугольная соломенная кровля с торчащей посередине печной трубой. Левый борт галеры служил фасадом с двумя квадратными окнами, между ними была входная дверь с навесом и крыльцом с тремя ступенями. Недолго думая, без страха я подошел к двери, на которой было оставлено крестиком метка, и постучал. Внутри помещения послышался невероятно низкий лай очень крупной собаки, а затем и звук скрипящих половиц. Кто – то осторожно подошел с той стороны двери и спросил:
- Человек, ты сможешь что-нибудь спеть сейчас?
Немало удивившись такой неожиданной просьбе, я тут же попытался уточнить:
- Извините, я не совсем понял вас, что вы имеете в виду?
После моего вопроса за дверью послышалось угрожающее рычание, и я немедленно спрыгнул с крыльца и громко сказал:
- Послушайте, уберите вашу собаку и впустите заблудившегося человека в дом, и я сделаю вам все, что пожелаете. Поверьте, у меня не осталось ни сил, ни желания развлекать кого – либо среди этих голодных болот под холодным дождем.
Никакого ответа не последовало, а собака перешла на крайне агрессивный лай и уже рвалась наружу с понятными намерениями. Обстоятельства складывались явно не в мою пользу. Я немного задумался, и попытался спеть какую – то детскую песенку про водяного, которому очень хотелось летать. И злая собака немедленно утихла. Потом и дверь отворилась, и я осторожно вошел в дом.
В чистой просторной комнате, слабо освещенной голубым огнем большого камина, посредине стоял длинный стол, на зеркально отполированной поверхности которого красиво играли с тенями пламенные блики. В домашнем пространстве приятно пахло, как будто кто – то постоянно сжигал на костре сухие листья винограда. Всю правую стену закрывала огромная, с явно неземными оттенками красок, грустная картина, с идеально прекрасным изображением вашего, капитан, затонувшего на глубине корабля. И пока я был полностью поглощен и загипнотизирован великой силой красоты поистине ангельской живописи и жадно рассматривал ее подробности, то даже не сразу заметил, как тихо подошла ко мне гигантская, ростом с буйвола, собака с серебристой шерстью и золотыми сверкающими глазами.
Сначала животное медленно обнюхивало мои ноги, а потом вдруг лизнуло руку, отчего я с испугом резко шарахнулся в сторону и замер с изумлением и страхом, рассматривая фантастические размеры и окраску собаки. Когда, наконец, стало понятным, что охранник ко мне уже настроен дружелюбно, я прищурился и стал искать глазами хозяина. Огонь в камине будто разгадал мое желание, громко треснул, загудел, разгорелся и осветил голубым своим светом всю комнату, так что я увидел, как за дальним от меня краю стола сидел горбатый старик и внимательно разглядывал мои ноги. Не меняя направления своего взгляда, он заговорил:
- Спасибо, человек, тебе, что исполнил мою маленькую просьбу. А теперь только слушай меня и не перебивай своими вопросами, потому как я знаю наперед их все, а значит, чтобы не терять время, очень сейчас драгоценное для тебя, я буду сразу кратко отвечать, а ты молчать и внимательно слушать.
Первое: пока в твои глаза здесь мне нельзя смотреть, ибо я не человек, а ты имеешь ноги. Да, и собака тоже впрочем не собака, но ты имеешь запах музыки.
Второе: за спиной у меня не горб – это связанные крылья под одеждой. Моя старость – это обман, который я заслужил.
Седьмое доказательство - это почти не квиетизм, не геометрия, не доминанта, не кирпич в стене, не черная сатира и даже не третья глава книги о Пилате Понтийском. Это призрачный ледяной корабль, ныне плененный дном и глубиной самого загадочного и холодного из океанов.
Где-то в параллельном мире, на краю северной земли, в подводном царстве вечной мерзлоты и полумрака, испускает свой магический свет затонувший Фрегат. На двух его уцелевших хрустальных мачтах еще горят золотым снегом плавно волнующиеся паруса.
На грот-мачте приспущен белый стяг с изображением ключа и красно-голубой розы. Видно, как немного оторвана от дна и приподнята к верху носовая часть судна. Ее венчает благолепная ростра в виде крылатого титана, прикрывающего ладонями лицо. Плоть титана - черный лёд - испещрена, как бы из глубины, мириадами созвездий и завораживающими взор в своей величественной красоте радужными туманностями. На могучей спине благородной ростры, в пространстве между изящно изогнутыми крыльями, кто-то из команды выцарапал ножом вполне открытые и понятные слова: "видишь, Господи, мы уходим на дно, научи нас дышать под водой." Это были строчки из старой забытой песни, сложенной человеком-гуру, который спит с открытыми глазами и пребывает сей час в сопредельном исходном слое. Кроме этого запечатленного жеста отчаяния, на борту имелась еще одна надпись. Такая же инородная, как и первая, состоявшаяся при каких-то странных и жутких обстоятельствах...
Ближе к корме, на рулевой площадке капитанского мостика прямо к штурвалу был прикован стальными цепями огромный скелет кентавра. Крупный белый череп его запрокинулся назад, а нижняя челюсть сильно опустилась, отчего казалось, будто кричит мертвец от дикой боли и бессилия или даже быть может наоборот: вот так, со страшной издевкой хохочет он над своей трагичной судьбой.
Но не в этом суть. Самым главным являлось то, что заключалось в его костлявых и необыкновенно длинных руках.
В одной руке, костяшками большого и указательного пальцев, он сжимал мертвую, с пепельно-алыми крылышками бабочку, а в другой, кусок фосфорисцируещего мела.
Там, у подножия, где крепится штурвал, прямо под самим скелетом страшного кентавра, на поблекшей янтарной поверхности, мерцали зеленоватым цветом вычерченные им последние слова: "имя мое - Рифраль. Я - посыльный. Я - предвестник. Я - чума. Я - Водолей. Я - пастух черных крыс, крыс-переносчиков, что ушли до рокового крена в мир, где еще колеблется в воздухе музыка, но смычок уже сломлен, и я отчетливо вижу скользящую лодку Харона над воздушными ямами неба."...
Чтобы разобраться в этих темных загадках, чтобы с полной ясностью осмыслить суть происходящих здесь событий, необходимо на время покинуть эту удручающую подводную пелену, неспешно спуститься вниз, отыскать зеркальный люк и сквозь него проникнуть внутрь корабля. И там уже, осторожно ступая по ярко освещенному и абсолютно нетронутому водой коридору, вы приближаетесь к капитанской каюте. Перед входом в нее начинают звенеть тысячи хрустальных колокольчиков, мягко сливаясь и переливаясь, нарастая все больше и больше... И по мере того, как медленно отворяется дверь, тяжелеют ваши веки, и затуманившиеся глаза непроизвольно закрываются. Вы слышите восхитительные запахи волшебства - так пахнет весенний сад, в котором стерты грозные грани времен и вырван уже прах уродства из сердца совершенной красоты...
Затем вы плавно, словно в невесомости, переступаете порог каюты, и будто бы со стороны наблюдаете, как в глубине этого древнейшего сада, среди цветущих полупрозрачных слив, горит голубой огонь. Вокруг огня сидят безмолвные Ангелы и с детским восхищением смотрят на пламя сквозь хризолитовые лафиты, наполненные до краев солнечным медом. Из струящегося дыхания костра вылетают сверкающие бабочки с пепельно-алыми крылышками, бесчисленным потоком взмывают они вверх, и исчезают в глубоком изумрудном небе. А когда густой тягучий дым с запахом горящих сухих листьев винограда ложится мягким ковром на верхушки деревьев и последняя живая искра выпархивает из лона пламени, Ангелы поспешно встают, опустошают свои нектарные кубки и громко, в стройной красоте поют гимн во славу Отца и Садовника. Сиреневый воздух содрогается от гибких созвучий, сияет розоперстым заревом гармония. Непостижимо прекрасна музыка. Весенние ликующие ветры несут ее далеко-далеко за облачный горизонт к тем белоснежным громадным горам, чьи вершины не ведают предела в мировых слоях. И гремят там в ущельях эфирные реки, тихо падает на их водное зеркало и уносится в туманную даль душистый снег черемухи. А в самих горных долинах, вдоль млечного речного русла, на серебристо-зеленых берегах, пасутся крылатые лошади и золотые овцы.
И вы замечаете, как вверху, над этим сказочным священным пастбищем, в метрах тридцати, завис, окутанный голубой дымкой, ледяной фрегат с тремя хрустальными мачтами. Под его убранными парусами находились белые люди с длинными волосами и бородами, все разодетые почему-то в одежды не то древних индейцев, не то японцев. Команда корабля состояла из пяти человек и одного очень странного, но красивого существа, являвшегося наполовину человеком, наполовину лошадью. И пока парусник бездвижно покоился в мертвой точке, команда отдыхала. Все они вшестером чуть свесились через борт и в таком положении передавали друг другу курительную трубку. Курили по очереди, с большим удовольствием, зачем-то после каждой затяжки задерживали дыхание, затем выдыхали сизый горьковатый дым, покряхтывали и со слезящимися глазами наблюдали, как в сияющих кустах амброзии, обняв рукой белую златострунную кифару, сладко спит лучезарный пастух Эмпирея и ...
И на этом явленное вам видение резко замутнилось, смялось, исчезло безвозвратно, как прерванный гипногогический сон. Стерся пред взором чудесный сад ангелов, пропало пастбище в священных горах вкупе с парящим над ним кораблем. Все исчезло так же, как и пришло, лишь механизм, стирающий память после запретных странствий в данном
случае был кем-то остановлен, поэтому Вы просыпаетесь в легком временном помешательстве рассудка, с разрывом и раздвоением зеркально отражающейся действительности. С болью открываете глаза и с удивлением озираетесь по сторонам, но совсем скоро, полностью прийдя в себя, вы начинаете понимать, что вроде бы находитесь сейчас в капитанской каюте, только вот выглядит эта каюта, мягко сказать, очень и очень престранно, если же конечно при этом сравнении учитывать прямое ее назначение. В ней белый мраморный потолок с бледно-фиолетовой неоновой лампой. Четыре стены отделаны белым кафелем и покрыты светло-синим бархатным инеем. Мозаичный пол с поразительно живым и объемным изображением сцены из греческой мифологии, где были запечатлены несущаяся над водами Эридана уже никем не управляемая солнечная колесница, запряженная огненными лошадьми, и летящий турманом вниз, через пылающий шлейф, смертный возница Фаэтон...
Слева от входа, у стены стояла, вся усыпанная жемчугом, белоснежная кровать с бесшумными резиновыми колесиками на подъемных ножках. У изголовья кровати тихонько раскачивался, как метроном, штатив с инъекционной капельницей, а на верхушке штативного гнезда внутри перевернутого бутыля с лекарственным раствором плавала живая красно-голубая роза. Каждый раз в бутыле появлялся ртутный воздушный пузырек, и жидкость по прозрачной трубочке спускалась вниз. По капельке сочилась она из тонкой острой иглы и бусинками росы падала на пол, тут же мгновенно испаряясь в виде тумана, который и оседал на кафеле бархатной светло-синей изморозью.
У правой от входа стены громоздились двухъярусные стеллажи, зачем-то схваченные по углам двумя бесследно уходящими в потолок стальными цепочками. На тех стеллажах размещалась медицинская аппаратура: разные железные ящики с кнопками, электрошоковый генератор, электрокардиограф, кислородные маски, зонды, катетеры и прочие специальные принадлежности...
Последним и основным большим предметом в этом помещении был деревянный письменный стол. Он стоял прямо под темным, почти непроглядным иллюминатором подле той стены, что изнутри сливалась в единое целое с корабельным бортом. На черном готическом столе тончайшей старинной работы, лежала, свисая по краям навигационная карта. На карте, вдоль и поперек расчерченой линиями и цифрами, беспорядочно лежали приборы для измерений, линейки со шкалой, циркули, карандаши. В дальнем углу стола помещался бронзовый канделябр с тремя горящими, но никогда не тающими свечами. И тут же возле лап подсвечника находилась толстая несгораемая тетрадь, кем-то открытая примерно посередине. Это был корабельный борт-журнал с интересующими Вас записями, сделаными дрожащей рукой больного капитана.
На первый взгляд показалось довольно непосильной задачей прочтение журнального текста (по причине крайней неразборчивости почерка и чернильных разводов), но все же терпеливо, пользуясь обычным методом логических сопоставлений и догадок, Вам постепенно удается угадать и распутать смысловую ниточку капитанского изложения. И вот буквально какое содержание оно имело...
...Когда огненные глаза осени утонут в моем бумажном море и вспыхнувшие волны страниц ветер разобьет о берег в пепельную пыль, тогда я закрою лицо ледяными ладонями, дабы не видела ты жизнь моих слез сожаления.
Почему я оставил в журнале такое слезосложение? Откуда оно пришло и врезалось в сознание? Пытаюсь и ищу ответ на это в зеркале, всматриваюсь в непослушное при свечах собственное отражение - всё тщетно, ответа нет! Теперь отражение безмолвствует. Отражение повернулось ко мне спиной. Отражение низко опустило в трауре голову, покачиваясь немного со стороны в сторону. Я знаю, подобным образом оно ждет меня, затаилось, пока допишу все. Не по правилам все здесь складывается. Время вдруг, как вода, застыло и покрылось пузырящимся льдом в пространстве. Не сыпется больше песок тонкой струйкой в стеклянной восьмерке, не плавятся римские цифры на солнечном циферблате, не приходит за часом час, остановились качели Кроноса. Окончен пир, уснули боги за одним столом и видели сон, как падал хлопьями снег на Лысую гору в день самой страшной казни, и как отказались смертные без времени вкушать вино и хлеб. Невыносимо это - терпеть муки без времени, без надежды. Но что-то все же движется здесь на корабле, что-то, что имеет разрушающий ход. И оно постепенно стирает мое тело как бы изнутри, не задевая только лучика, который сейчас тянется от сердца к центру зеркала. Предстоит долгая дорога... Представить страшно.
Необходимость описывать главную причину крушения и весь пережитый ужас от последствий его подводит мой разум к краю пропасти, но без описания, как мне дали понять, переход через отражение не состоится. А без перехода невозможно будет спасти корабль, невозможно будет поднять его на поверхность.
Уже как естой день мы вместе с кораблем лежим на дне полярного океана. Глубина около трех тысяч метров. Отмечу, что бизань-мачта сломлена у основания, также частично разрушен киль и, по-моему, форштевень заимел ровную трещину по самый нос. Как я полагаю, по воле крылатого заступника вода внутрь не проникает вообще и давление не губительно для нас. Я уже упоминал, что здесь в ход вступили иные физические правила, непонятные, непривычные, утверждающие собственную закономерность настолько, что в этом новом иллюзорно-временном пространстве ощущаешь себя не больше, чем испорченная шестеренка в заклинившем часовом механизме. Сейчас, когда моя ослабевшая рука уже способна кое–как держать перо, я понимаю, кто являлся истинным хозяином остановившихся часов. То – враг очень древний и непримиримый, как само извечное зло, порожденное однажды мятежными ангелами. Демон осени – паук с осиным гнездом в чреве, с ядом, парализующим время, создатель всякой болезни и морфия, - посетил наш затонувший фрегат. Видно, что он долго ждал этого события, предвкушал его, буквально умирал от нетерпения и мгновенно воскресал, учуяв малейшее колыхание своего липкого савана. А это означало, что выбранная жертва где–то совсем рядом, рядом с раскинутыми и незаметными во льдах сетями. Значит, паутина его тёмных расчетов сплетена была верно, и охотнику оставалось только немного выждать…
Приближение демона я ощутил на большом расстоянии, намного раньше остальных. Еще добавлю, что на тот час нас было пятеро ( когда фрегат пошел на дно, обезумевший лоцман пожелал остаться на верхней палубе, и дальнейшая его судьба мне пока неизвестна). Чтобы уберечь лошадей и семена от демонического плена, необходимо было принимать решение как можно скорее. Мне пришлось убедить всех немедленно спуститься в трюм, закрыть за собой зеркальный люк и там, в чаше лучезарного пастуха, поджечь листья винограда. Я прекрасно знал, что в первую очередь демон пожелает навестить капитана, и потому, недолго раздумывая, решил просто остаться в своей каюте. Как только паук вполз в корабельные пределы, яркой молнией на стенах вспыхнули янтарные солнценакопители и угасли в кромешной тьме, оставляя в глазах уплывающие, негативные контуры. Это означало, что враг проник к плазме корабля и остановил ее ток. Структура жизнедеятельности организма судна была нарушена. Артерии его наполнились галлюциногенным ядом, что и стало причиной видоизменения, или, что точнее, кощунственного искажения внутренней конструкции всех помещений. Наш дом оказался во власти болезненных метаморфоз. Не ведаю, какую там архитектурную форму изнутри имеет сейчас трюм и что происходит в его окрестностях с командой и священными лошадьми, но, надеюсь, пастух успел дать защиту им всем, ведь мне удалось отвоевать у демона необходимое время, пока оно совсем еще не остановилось.
Моя встреча с дьявольским кукловодом длилась хоть и недолго, но то, что пришлось испытать при этом, описывать в словах невероятно затруднительно и противно. Никогда и не под каким предлогом не стал бы делать подобные записи в бортжурнале, если бы был у меня иной выход. Хронология должна сохраняться четко, таковы, к несчастью, условия, не выполнять которых я не могу.
Когда в моей каюте, оформленной действием яда под больничную палату, погас свет, и я, оказавшись в полной темноте, услышал, как издалека и постепенно опустевший коридор стал наполняться звуками умирающей осени. По мере приближения к каюте, этот зловещий звуковой поток все больше и больше нарастал, ревел невыносимо, смешавшись в единую какофонию, не поддающуюся всецело слуховому восприятию. И, тем не менее, угадывались все же и различались мной в шумном месиве некоторые знакомые звуки. А каким образом они оказались знакомы мне, один Бог ведает. Слышались там свистящие удары кривых лезвий по сухим колосьям, и хороводы черных птиц в свинцовом небе, и треск горящих камышей, и выстрелы ружей в туманной степи, и шелест опавшей листвы под ногами школьника, ищущего смерть, и вгрызание лопаты в размокшую почву погоста, и стоны, и рыдания, и монотонная дробь дождя по раскрытым зонтам, и вой пса под скорбную музыку, и тихий, немного безумный смех прозревшей девушки, пришедшей на кладбище музыки просто так. И предупреждающие крики сторожа, едва удерживающего за ошейник разъяренного пса, и затем - еще чей-то ядовитый смех. Но кому он принадлежал, я не успел понять. Потому как все резко смолкло, когда стала медленно отворяться дверь моей каюты. В черном проеме в пяти метрах перед собой я увидел мерцающую тлетворной бледностью фигуру восьмирукого демона – кукловода. Чудовищную, омерзительную внешность имел этот демон. Сразу в глаза бросалась его яйцеобразная огромная и несоизмеримая с туловищем голова, которую укрывала жуткая, змеиная маска. Грозные эмоции выражались в ее застывших чертах, как ясный намек, что жертва должна смириться со своей участью полностью, без всяких упований. Глазницы личины были немного прищурены, в глубине их взора багровым маком цвела откровенная сатанинская ненависть, а на сморщенных щеках с издевкой застыли сияющие слезы сожаления и скорби. Уж такова есть природа обезьяньего уродства. С хищным оскалом зияла его открытая клыкастая пасть, и виднелся в этом страшном зиянии раздвоенный язык гада, полощущийся черным пламенем при каждом вдохе и выдохе. Из затылка выходила длинная чешуйчатая шея, лежащая змеиными кольцами на широких худых плечах. На плечах висел белый больничный халат, не застегнутый на пуговицы, дабы можно было хорошо разглядеть больному, что там прячет у себя под одеждой доктор. Не в силах был я приказать своим глазам не смотреть на ту часть демонической плоти, которую он нарочито обнажил. Сквозь его прозрачную, цвета луны, кожу, проглядывалось висящее в паутине меж реберных костей аритмично пульсирующее сердце. Но не сердце то было, как сначала мне показалось. То - ворочался в паутине звездный эмбрион ужасной чумы, набирающей рост и силу в утробе осенней Селены. Минуты две, находясь в оцепеневшем состоянии, я с показным равнодушием рассматривал этот извращенный маскарад. Когда все же кукловоду стало понятно, что желаемого им эффекта на пленника произвести не удалось, он стремительно и бесшумно сблизился со мной и излучая плохо спрятанный гнев, вытянул полностью свою непомерно длинную шею, изогнул ее, подобно лебединой, и наклонил голову к самому моему лицу. В нос резко ударил сладкий тошнотворный запах. После чего от этого раскаленного трупного дыхания у меня случился сильный горловой спазм. Наступало удушье. Я почувствовал, как закипает в жилах кровь, как адская, ни с чем не сравнимая боль разгорается в теле невиданным пожаром, как судороги, будто хищные рыбы, вонзаются в плоть, выворачивая тело наизнанку и обнажая нервы перед кровожадным мучителем. Невзирая на уже запредельные муки, я всеми силами старался удержать свое сознание на плаву, ибо такой быстрый провал рассудка в спасительный колодец означал бы для меня окончательную потерю корабля. Но, удивительно, скоро, по непонятным сразу причинам, мой мучитель дал мне вдруг передышку и неожиданно заговорил со мной. Тембр его голоса показался мне настолько благозвучным и прекрасным, что если б в ту минуту я мог позволить себе закрыть глаза и вслепую, лишь одним воображением нарисовать его обладателя, то без колебаний нарисовал бы ангела или даже…
Хотя не важно, все равно эти впечатляющие и чарующие голосовые фокусы не воздействовали на меня так, как желалось бы самому иллюзионисту. Но и предел своих возможностей сознавался мной трезво. Сил сдерживать сопротивление, по правде говоря, уже не было, и, тем не менее, я старался цепляться за смысл слов, которые пыталось довести мне это хитрое чудовище. Нужно было суметь уловить в них тот единственный намек, искусно скрытый ложью говорящего, и, таким образом, хотя бы частично пролить свет на всю нашу грядущую участь. И вот что он сказал:
- Напрасно сопротивляешься my new friend. Оглянись вокруг и подумай. Ведь нет уже никакого смысла так неграмотно и безрассудно продолжать оттягивать время перед столь долгим путешествием. Куда девалась та легендарная отвага, герой? Или это все выдумки немощного рыцаря? Прояснишь мне? Посвятишь в тайну? Увы, совсем не вижу я красоты или доблести в подобных поступках. Можешь не сомневаться, твои товарищи сразу же отправятся вслед за тобой. Таковы правила моей игры. А лошадей и семена пастух успел забрать... Жаль! И очень жаль, что ты не доверяешь мне, ведь я послан в ваш странствующий дом излечить и спасти вас. Тебе, конечно же, должно быть известно, что не всякое лечение обходится без боли, поэтому и ты должен почувствовать белый холод больничной кровати как отправную точку. И затем почуять всю глубину бездонной шахты под ней и ее голодный провал с запахом обожженной пыли и ультрафиолетовым сиянием от кварцевых солнц. Ощутить сладкое коматозное забвение и переход в нем от края времени в тревожное никуда. Ощутить и судорожную боль, и молчаливое падение сквозь космическую пустыню в полном-полном одиночестве на самое зевающее дно хаоса.
Внезапно кукловод остановил свою речь и куда–то пропал. И сразу вслед за этим моментальным исчезновением произошла совершенно невообразимая вещь, которую описать словами буквально возможным не представляется. Поэтому, я попытаюсь отобразить случившееся в иной форме, используя образы доступные пониманию, при этом сохраняя лишь смысл и хронологию событий. Заботливый доктор пропал. И пропал вместе с ним кусочек последнего света. Теперь в полной темноте оказался я. Ощущал, что лежу на кровати совсем без одежды. Ноги как будто скованы тяжелыми цепями. В локтевом сгибе левой руки торчала тонкая игла. И когда я выдернул ее, она оказалась прикрепленной к трубочке, по которой через отверстие на конце иглы в мою кровь доставлялась какая–то жидкость. Теперь жидкость капала на пол…
- Морфин, морфий, это яд паука. Ты должен понять. Это просто. Даже очень просто. Без страха принимай все как есть. И не теряйся, капитан. Я буду рядом.
Такая вот странная речь прозвучала у меня в голове. Голос говорящего был старческим. И по интонациям казался очень знакомым, хотя со старыми людьми я никогда не имел близкого общения. Только слышал когда–то их голоса, доносившиеся из мира смертных. Но я догадался, кто он и о чем именно желал поведать мне. Однако не легко было принимать за факт жестокое открытие, что всей жидкостью и льдом на поверхности Северного океана были не вода, не эфир, а морфий. Вот почему пастух называл океан неприступным, опасным и самым загадочным из тех, которые он посещал. Действительно, нереальным являлось разгадать его страшную тайну, если ты не проникал сквозь километровый лед до самой “ воды “.
И пока я оценивал масштабы беды, в которую попал корабль, темнота в помещении стала неожиданно обретать плотность и движение. Казалось, что все вокруг заполнилось ее черной, липкой массой, похожей на вату или сжатую, спрессованную паутину. Когда вместе с оставшимся воздухом я втянул это темное сгущение в легкие, внутри вспыхнула боль такая, словно на грудь мне вылили кипящую смолу. Я закричал, и темнота сразу пришла в круговое движение, чтобы спеленать теперь мое истерзанное адской болью тело в черный мглистый кокон. Все больше набирающим скорость смерчем вращался этот кошмарный мрак и невероятным образом начал буквально отслаиваться от всех четырех стен, пола и потолка, оставляя позади себя бледно–фиолетовый свет. За этим ярким сиянием постепенно угадывалось необъятное пространство, ландшафтом удивительно напоминающее строение человеческого мозга. Это видимое световое пространство я мог наблюдать только внутренним взором, но сложно было полностью сфокусировать его из–за постоянной мучительной боли в грудной клетке.
Скоро воющий смерч пронизан был тоненькими фиолетовыми лучами и поменял в пространстве угол своего бешеного вращения. Из вертикального положения он вдруг перешел в горизонтальное, сжимаясь и концентрируясь вокруг моей кровати. Получалось, что я оказался в центре бушующей сферы, окружность которой сужалась к одной точке неумолимо быстро. В общем, меня уже не интересовало, что должно было произойти с телом при конечном соприкосновении. То ли он сотрет меня в пепельный порошок, то ли разорвет на мелкие части. Хотя, какая впрочем разница… В подобной ситуации в спасение я не верил. Но и замысла его я не угадал. Когда до сближения остался примерно сантиметр, магический мрак мгновенно прекратил вращение. Наступила мертвая тишина. Лучи исчезли, потому как тьма, заключившая меня, покрылась черной, непроглядной скорлупой. Я был внутри яйца.
Я мог видеть яйцо со стороны, видеть, как оно вместе со мной погружается вниз, в голубую горящую глубь, в живую и мыслящую трясину. Погружается, чтобы убить, проткнуть собой тоненькую корку, и затопить красной дрожащей пеной все ее извилистые и зыбкие логи. Будучи уже наполовину втянутый в эту голубую оболочку, вдруг высоко над собой я услышал низкий громовой удар, перешедший затем в продолжительный и весьма неприятный слуху треск. Вследствие чего в белом куполе неба образовалась огромная, с ровными краями, дыра изумрудного цвета. Из дыры стальной молнией сверкнул хирургический ланцет, прикоснулся к моему черному кокону и ловко надвое разрезал его. В результате, приобретя неожиданное освобождение, я невольно, перышком, поднялся чуть–чуть кверху и полетел к образовавшейся дыре, с изумлением осознавая тот факт, что чудесным способом превратился в летающее насекомое.
Потом, где–то вдалеке послышались человеческие голоса. Один, мужской сказал:
- Опухоль удалена благополучно, всем спасибо за работу, теперь закрывайте дверь, пожалуйста.
Второй голос был женский:
- Послушайте, - неуверенно спросила она, - вы видели, как из его головы вылетала бабочка?
- Да? - отозвался мужской голос и иронически засмеялся.
И смех эскулапа продолжал раскатываться в светло–зеленом космосе гулким нескончаемым эхом и сопровождал мой быстрый и недолгий полет.
Теплыми воздушными потоками меня уносило дальше вверх и вверх, так что я даже не успевал пользоваться своими хрупкими крылышками. В скором времени на горизонте показался летящий с громким свистом навстречу белый парусник в голубой дымке. Понятное дело, я узнал корабль, но только не испытал при этом облегчения или радости, наоборот, впервые, наверное, за всю свою капитанскую бытность пришлось пережить такой убийственный приступ страха и необъяснимой тревоги.
Когда мы сблизились вплотную, сильным порывом ветра меня бросило на корабль и с сумасшедшей скоростью протянуло, словно щепку, вдоль палубы почти до самой кормы, где на мостике за штурвалом стоял наш новый лоцман, именующий себя Рифралем. Заметив мое приближение, он с фантастической реакцией, как змею выбросил свою длинную руку и двумя пальцами ухватил меня за крылышки. Потом мое сознание, как переполненное ведро, с грохотом разматывающейся цепи, сорвалось в бездонный колодец, и звенья разомкнулись. Очнулся я уже в своей освещенной электричеством “больничной” каюте в прежнем человеческом облике, лежа на кровати, укрытый жемчужным покрывалом. Под спиной, на снежной бархатной простыне тоже хрустел жемчуг. Ощущение было приятным, изо рта шел пар, и я понял, что безграничная боль, с ума сводящие пертурбации и видения остались позади. Наконец–то все вокруг замерло и онемело. Затем остатки воспаленного воздуха в палате вдруг заледенели, на глазах рассыпались и впились кислородными осколками через обожженную грудь в легкие. Кто–то пытался лечить меня. Будто в зазеркальной стране, воздух здесь стал живым существом и дышал теперь мной, а не я им. При этом по всему телу разлилась невероятно сладкая дрожь, которая приносила полное облегчение и освобождение от уже невыносимой душевной и телесной боли. Милосердный холод унял все тягостные муки; как тень, сошла с сердца горькая печаль; притупились почти в абсолюте удушающие терзания и бесполезные сожаления...
Морфий, разбавленный снегом, мерно падал с мраморного потолка белыми хлопьями. Он опускался на предплечья, краснел и растворялся в крови. В палате воцарился смешанный запах цветущих роз и хвойного леса. Перестала кружиться голова, и неоновый свет не ужасал меня своими тошнотворными каруселями. На всякий случай, для собственного успокоения, пришлось подняться и зажечь свечи. Я мог двигаться! Судя по всему, время агонии миновало. Мой биологический конец наступил едва ли - смерть здесь пока не властвует. Но, тем не менее, я медленно и постепенно исчезаю, перехожу в тот самый мир, где люди предали и казнили великого Бога, где чернокрылый грек вправе навязывать и назначать свидание, которое становится всегда последним для твоей жизни. Понятно стало и то, что предстоит мне слиться в том смежном, безрадостном мире со своим двойником. Несколько раз я видел его в затонах Стикса, и каждый этот раз он опасался близко подходить к стоявшему в сухом доке кораблю. Поэтому моя команда шутливо называла его “трусливым рыцарем печального образа”. Всегда, почему–то, он появлялся перед нами, облаченный в неприлично-ржавые рыцарские доспехи, не имея лошади, передвигался исключительно пешим ходом. Оружия этот рыцарь не содержал вовсе, только была у него видавшая виды тряпичная сумка наперевес. Я знал, что в этой сумке. Там неизменно находились одни и те же предметы: большая записная книга, бутылка красного вина, пузырек с морфином, шприц, перо, баночка чернил.
Но однажды мой странный малодушный двойник осмелел. Тогда корабль только прибыл в родные места и стал на якорь в колыбельном заливе. Сначала я сам отправился на шлюпке к берегу, где колоссально возвышался над млечно-облачной водой наш сверкающий солнечным золотом пирамидоподобный эллинг. ( Перед долгим, попеременно морским и воздушным путешествием к неизведанному еще никем Северному океану корпусу судна требовался небольшой, но необходимый ремонт.)
Пристав к крутому скалистому берегу, я оставил лодку и стал подниматься по вертикальной каменной лестнице. Не меняя традиции, устоявшейся еще с детства, я вслух сосчитал семь тысяч ступенек и вскоре без усталости достиг вершины. Затем, также, не нарушая старого обычая, резко развернулся и взглянул вниз, на корабль. Тот сверкал на солнце алмазной голубоватой капелькой и радужно переливался в дымном море. Обрамленное в полумесяц горной гряды эфирное море глубоким низким шепотом уже распевало свои приветствия возвратившимся странникам. Оно любило корабль всей своей сущностью, если так можно выразиться, потому, как являлось его кровной частью. Парусник ведь строился из морской “воды”, впоследствии охлажденной крылатыми мастерами в строительный воздушный лед. Всегда завороженный и очарованный подолгу я слушал, как ликующий в задымленных лучах залив искусно воспроизводил хрустальный скрип корабельных мачт. С неповторяющимися интервалами размножался и разливался этот хрустяще–звенящий отзвук в соленом воздухе, незаметно оформляясь в чудесные мелодичные фуги, которые утихали, только когда корабль покидал залив.
Долго я просидел так недвижно на последней ступеньке, любуясь звучащими картинами морских живописцев, затем нехотя встал на ноги, еще не в силах оторвать взгляда от красоты колыбельной гавани, принялся раскуривать трубку. Едва из огненной травы был выгнан первый дымок, я краешком глаза уловил странное движение. К ногам по земле осторожно подползала черная тень. Беря в расчет то, что в моем мире тени совсем не имели место, а вечный звездный день соответственно никогда не сменялся ночью, я быстро понял, откуда пришел чужой человек, отбрасывающий пахнущий розами и хвоей черный блик. Да, это был он, мой угрюмый и больной близнец. Все также скованный в свое дряхлое защитное железо, прикрывая голову дырявым щитом, печальный рыцарь в метрах десяти прекратил продвижение и, по-видимому, стал ожидать, когда я повернусь к нему лицом. Рассчитывая на то, что разговор с непрошеным гостем долгим никак быть не может, а тем более полезным или имеющим для обоих какой–либо смысл, я счёл излишним обращать к нему лицо и, продолжая всматриваться в морской горизонт, где вплетались белые волны в золотую нить, строго спросил его:
- С каким умыслом, рыцарь, ты нарушил границу моей земли?
Через две секунды за спиной я услышал собственный голос и непроизвольно вздрогнул:
- Разве мечта, капитан, имеет границы?
После столь неожиданного и безумного ответа мне пришлось изрядно напрячь мозги для обнаружения хоть маломальской логики в только что сказанном, и продолжая все более раздражаться от нелепо затянувшейся паузы, я повернулся к собеседнику и задал ему второй вопрос:
- Почему же, рыцарь, ты назвал мою страну мечтой? И на каких это неведомых территориях жители именуют ее так? Неужели там все, как и ты полагают, что она не содержит границ? Тогда, по-видимому, мудрецы, пославшие тебя сюда, не имеют должного представления о законах светлых параллелей.
Опять, к моему несчастью наступила пауза. Опустив глаза, близнец думал, что ответить, наверное, целую минуту, и когда я уже собрался пожелать ему счастливого обратного пути, он заговорил:
- Послушайте, капитан, видит Бог, я не желал обидеть вас своим некорректным ответом. Мне думается, непонимание, возникшее в нашем общении, в действительности является следствием моего слабого представления о традициях и законах вашего королевства. Дело в том, что меня, в общем, никто не посыл сюда, и мое нахождение здесь в большей степени происходит помимо воли, и не зависит от личного желания, и мне также далеко не понятно внешнее сходство с вами, и с чем оно связано. Но я видел одного крылатого старика, который вместе с огромной собакой охраняет кладбище музыки в отчужденных лесных территориях… Думаю, вы знаете, о ком я говорю. Так вот, он просил меня кое – что передать вам.
Далеко не сразу, откровенно говоря, смог я поверить в то, что услышал. Тартини, старик? Но почему старик? Да как так может быть! Старик и собака, старик, бред! Как он мог знать? От неожиданности мое сердце на мгновение замерло, а затем заколотилось так быстро, что в глазах потемнело, а во рту появилась горячая сухость. С трудом сглотнув слюну, и не скрывая своего волнения, я сказал:
- Если ты не лжешь, рыцарь, то назови его имя сейчас же!
- Капитан, вы все же должны понимать, я не могу знать его настоящего имени, но тогда при встрече, он представился мне как Тартини. Осознаю, конечно, что имя не настоящее, просто человеческое, а он ведь, ну сами знаете кто!
Я понимающе кивнул ему, выразив этим жестом мое полное доверие, извинился за излишнюю резкость, и объяснил, что готов внимательно слушать все, что гость сочтет нужным рассказать.
Странно, но рыцарь нисколько не удивился столь быстрой перемене моего настроения, за что я в душе был ему весьма благодарен. Он спокойно достал из дорожной сумки записную книгу и перо, и что – то быстро нарисовал там и также спокойно вернул книгу и перо обратно. Потом он попросил меня набраться большого терпения и выслушать его печальную историю странствий от начала до конца, ибо только так можно будет ясно понять причины этих вроде бы никому не нужных встреч. Я опять выказал на это ему свое полное расположение и согласие, и он начал.
- В мире, откуда я прихожу, есть такое понятие как мечтание. В наших, недостроенных богами, территориях не существует полного совершенства и постоянства. Все конечно, и, рано или поздно оно умирает, чтобы вновь родиться для смерти во имя бесконечной жизни. Когда солнце садится за горизонт, на территориях образуется тень, которую мы называем ночь. В данный отрезок времени человек обычно сознательно отключается от так называемого дневного сознания и погружается в глубокий отдых. Этот покой у нас называется мечтой. В мечтах человек всегда наблюдает видения, рождаемые его подсознанием, и сам участвует в них. И обычно, что удивительно, воспринимает иллюзию мечты как должное, подчиняясь ходу ее событий до самого пробуждения. Некоторые смелые люди частично научились контролировать свои иллюзии. То есть само нахождение в мечтаниях стало для них осознанным. В процессе познания они уяснили, что мечта имеет определенные фазы, которые измеряются скоростью и глубиной бесконечного погружения. И как оказалось, чем медленнее и глубже происходит само погружение, тем устойчивее становится повтор уже видимых однажды миров. Скоро исследователям стало понятно, что все миры, посещаемые ими в мечтах, всегда имели тайные туннели, через которые можно было выходить за пределы искусственных декораций Морфея. Они полагали, что если мечтающему удастся отыскать эти скрытые двери и беспрепятственно пройти сквозь них в мир, где все священные мифы Земли как осколки в калейдоскопе сливаются друг с другом и приобретают единый лик высшей реальности, то вскоре он найдет там то, что так безуспешно ищет в мутном и быстротечном течении своей жизни. Иными словами, перешагивая грань осознанных мечтаний, порожденных собственным подсознанием, они пытались таким образом познать свое истинное, высшее трансцендентальное Я. Сначала этот путь к такой недостижимой цели показался мне неправдоподобным и бессмысленным. Но все же ради любопытства я решил испробовать. Так я оказался среди ценителей священной грани, после чего мир для меня сдвинулся на самом деле. Моя повседневная жизнь окуталась приятным волшебным туманом; мечты превратились в глубоко символичную, и вместе с тем понятную действительность, а та привычная дневная реальность с ее якобы трезвым, нерушимым укладом виделась тогда всего лишь печальным и глупейшим бредом, придуманным каким – то беспощадным кукловодом. Все перевернулось с головы на голову. Со временем я научился пересекать и территории сказочных стран, и с успехом отыскивать и открывать их тайные двери. Но для достижения первостепенной цели этих путешествий мне было еще далеко. Позже, когда уже не представлялось возможным изменить и остановить свое движение к выбранному рубежу, я понял наконец, что такой опыт познания священных граней был все же безумен и крайне опасен как для тела искателя, так и для его души. Кроме всего высшего и вечно желанного он содержал в себе яд инфернального обмана и гибельных мистических подмен. Тем не менее, это опьяняющее хождение по тонком льду открывало большую возможность для создания собственного мифического мира, через который можно было пополнять духовные силы посредством соприкосновения и общения с великими духами Земли. Но однажды в мечтательных странствиях я впервые забрел в больные, что называется, земли, и к несчастью своему уже не ведал каким путем можно покинуть эту жуткую местность. Входной туннель вдруг неожиданно растворился в мрачном пространстве и все затраченные усилия на поиски его оказались, к моему удивлению, напрасными. Так я стал пленником мертвого города. В том городе непрестанно лил холодный зимний дождь, которому сопутствовали частые грозы с порывистым ветром, тоскливо завывающим в остекленевших проводах. Пустые громадные здания, погруженные в белый саван, повсюду мерцали бледно – желтым инеем как дьявольские маяки. А вдоль туманных улиц везде горели погребальные факелы в стеклянных закопченных колпаках, слышно было, как доносится где – то с городской окраины глухой стон одинокого колокола. Некоторое время стоял я на обледеневшей центральной площади среди рассыпанных по всему квадрату черно – белых фотографий, на которых застыли навеки умирающие люди. Я с глубокой скорбью созерцал торжество «старухи – фотографа». Затем по ее следам, присыпанных известью, я не спеша отправился на окраину и отыскал колокольню. Но и там, кроме ужасных фотографий ничего и никого не было. Колокол словно по инерции звонил сам по себе. Сразу за ратушей начинался густой хвойный лес, который был связан с городской границей каменной дорогой, уходящей бесследно в дремучую глубь. У входа в лес, на краю дороги, стоял указательный щит с такой надписью: « Кладбище музыки. Доступа нет. Путь закрыт. Опасность. Источник вируса. Лесничество.» Испытывая тревогу, продвигаться дальше по дороге не решился, но и так как возвращаться назад было некуда, пришлось пойти на неоправданный в такой ситуации риск и нарушить закон путешествий в медленной фазе. О губительных последствиях моего сознательного выбора заботиться уже не хватало сил, и я выбрал свое пробуждение. Через два дня после того злополучного выхода из мечты грезить я уже не мог. Затем еще две недели продлилась жестокая безгрезовость. А вслед за ней мой истощенный до немыслимого предела организм навестила тяжелая зеркальная болезнь. Нет смысла рассказывать вам о тех ужасах, которые испытало мое медленно тлеющее сознание. Но последние часы болезни все же стоит отметить. Когда уже полностью парализованный, лежа на кровати, и с превеликой радостью осознавая тот факт, что жить мне осталось совсем немного, я зачем – то повернул голову по направлению к большому овальному зеркалу, висевшему на стене, где стоял письменный стол, и впервые не увидел там своего отражения. Затем где – то спустя минуту, зеркало вдруг озарилось зеленым ослепляющим светом. И в нем я увидел вас, капитан. Вы уверенно и быстро, как смерть, шли ко мне навстречу из глубины зеркального коридора, сплошь искрящегося изумрудным дождем, и сжимали в левой руке раскаленную докрасна длинный стилет. Можно сказать и глазом не успел моргнуть, как вы уже стояли, чуть склонившись у моей кровати. И прежде чем лезвие ножа глубоко вонзилось в мое сердце, я хорошо запомнил, что вы тогда сказали мне. «Будь сильным и не смей больше искать меня, теперь я тебе не защитник. Ровно через час придет ваш доктор, он очень хорошо позаботится обо всем. Прощай.»
Когда горячая острая сталь второй раз успешно отыскала мое сердце, я испытал жуткую боль. Но смерть не пришла, случилось другое: я впал в некое коматозное состояние, которое вернуло меня вновь в тот самый пораженный чумой мертвый город. Опять я, как в мрачной мечте пересек эти кованые городские ворота, но только не пешком, и не по собственному желанию, а связанный по рукам и ногам в солнечной колеснице, запряженной ультрафиолетовым кентавром. Он промчал меня по прямой, через всю зачумленную окрестность, высадил возле уже знакомой колокольни, и спросил, желаю ли я с ним разделить намечающийся в городе большой пир, или все же желаю пойти один по каменной дороге в стонущий в болезненном бреду лес. Я, не задумываясь, выбрал второе, и мой страж без возражений покинул меня.
Три бесконечно долгих дня блуждал я по лесным болотам, пока, наконец, не набрел на дом лесника. По конструкции это почерневшее деревянное жилище чем – то напомнила мне большую древнеримскую галеру, только всю палубу здесь покрывала треугольная соломенная кровля с торчащей посередине печной трубой. Левый борт галеры служил фасадом с двумя квадратными окнами, между ними была входная дверь с навесом и крыльцом с тремя ступенями. Недолго думая, без страха я подошел к двери, на которой было оставлено крестиком метка, и постучал. Внутри помещения послышался невероятно низкий лай очень крупной собаки, а затем и звук скрипящих половиц. Кто – то осторожно подошел с той стороны двери и спросил:
- Человек, ты сможешь что-нибудь спеть сейчас?
Немало удивившись такой неожиданной просьбе, я тут же попытался уточнить:
- Извините, я не совсем понял вас, что вы имеете в виду?
После моего вопроса за дверью послышалось угрожающее рычание, и я немедленно спрыгнул с крыльца и громко сказал:
- Послушайте, уберите вашу собаку и впустите заблудившегося человека в дом, и я сделаю вам все, что пожелаете. Поверьте, у меня не осталось ни сил, ни желания развлекать кого – либо среди этих голодных болот под холодным дождем.
Никакого ответа не последовало, а собака перешла на крайне агрессивный лай и уже рвалась наружу с понятными намерениями. Обстоятельства складывались явно не в мою пользу. Я немного задумался, и попытался спеть какую – то детскую песенку про водяного, которому очень хотелось летать. И злая собака немедленно утихла. Потом и дверь отворилась, и я осторожно вошел в дом.
В чистой просторной комнате, слабо освещенной голубым огнем большого камина, посредине стоял длинный стол, на зеркально отполированной поверхности которого красиво играли с тенями пламенные блики. В домашнем пространстве приятно пахло, как будто кто – то постоянно сжигал на костре сухие листья винограда. Всю правую стену закрывала огромная, с явно неземными оттенками красок, грустная картина, с идеально прекрасным изображением вашего, капитан, затонувшего на глубине корабля. И пока я был полностью поглощен и загипнотизирован великой силой красоты поистине ангельской живописи и жадно рассматривал ее подробности, то даже не сразу заметил, как тихо подошла ко мне гигантская, ростом с буйвола, собака с серебристой шерстью и золотыми сверкающими глазами.
Сначала животное медленно обнюхивало мои ноги, а потом вдруг лизнуло руку, отчего я с испугом резко шарахнулся в сторону и замер с изумлением и страхом, рассматривая фантастические размеры и окраску собаки. Когда, наконец, стало понятным, что охранник ко мне уже настроен дружелюбно, я прищурился и стал искать глазами хозяина. Огонь в камине будто разгадал мое желание, громко треснул, загудел, разгорелся и осветил голубым своим светом всю комнату, так что я увидел, как за дальним от меня краю стола сидел горбатый старик и внимательно разглядывал мои ноги. Не меняя направления своего взгляда, он заговорил:
- Спасибо, человек, тебе, что исполнил мою маленькую просьбу. А теперь только слушай меня и не перебивай своими вопросами, потому как я знаю наперед их все, а значит, чтобы не терять время, очень сейчас драгоценное для тебя, я буду сразу кратко отвечать, а ты молчать и внимательно слушать.
Первое: пока в твои глаза здесь мне нельзя смотреть, ибо я не человек, а ты имеешь ноги. Да, и собака тоже впрочем не собака, но ты имеешь запах музыки.
Второе: за спиной у меня не горб – это связанные крылья под одеждой. Моя старость – это обман, который я заслужил.
Третье: можешь называть меня человеческим именем. Я – Тартини. Весьма подходяще. Мне нравится.
Четвертое: да, эту картину рисовал я, об этом чуть позже.
Пятое: на этот вопрос не могу ответить, ты не поймешь.
Шестое: да, здесь находится кладбище музыки, прямо над нами, в воздушных ямах. Я – сторож кладбища и лесник.
Седьмое: нет, я не демон. От творца никогда не отрекался. Гордыня, злоба, корысть – чуждые понятия. Но однажды нарушил закон, как и ты примерно. Но срок искупления еще не окончен.
На все вопросы ответы закончены. Внимай теперь историю о том, чего быть не должно было. Ты имеешь право знать, что я источник музыки, ее первая и абсолютная сущность.
Я покинул светлый сад ангелов, чтобы подарить бескрылому человечеству семь радужных семян. И когда в пустотах людского сознания проросли семь божественных роз, я скрепил поющими ключами их корни в единые нити фундамента. Из стеблей и лепестков выгнал башню пересечения мелодий и гармоний. И так душа человека через нее познавала мой мир. Крылатые кони опыляли цветущую за облаками верхушку башни, и питались ее нектаром. Во всех слоях, что пересекались с башней, я учил людей строить особые воздушные корабли, которые могли по воде и воздуху доставлять семена роз и крылатых лошадей в те миры, где жители еще не знали музыки совсем. Но вскоре, к сожалению, мои миссионерские планы были нарушены. На проторенные тропы корабельных караванов пала тень сатанинского приспешника. Передо мной появился могущественный враг, и, как оказалось, я не был готов на равных противостоять ему. Нет, он не разрушал, то что приходилось мне так долго строить, а только грубо и подло искажал всю архитектуру с огромной помощью тех талантливых людей, которые приняли от него славу в золотой петле.
Долгое время, с разрывающей душу грустью наблюдал я, как покрываются алмазной грязью, крысиным пометом, столицы священных стран, как темнеют их цветущие башни, излучая ядовитую осень. И не в силах был я остановить страшную чуму. Она давала человеку все, удовлетворяя в совершенстве его темное животное естество. Это было похоже на медленное, но полное уничтожение всех светлых начал. Но самое обидное заключалось в том, что болезнь человек принял сознательно, заведомо отказавшись от лечения борьбы. Ведь в этом случае чума не уносила жизни, напротив, она дарила радость и бесконечно разнообразные наслаждения. Люди стали служить и преклоняться ей. Появились интеллектуальные жрецы и бесчувственные исполнители воли Ее Величества. Созданная ими прогрессивная идеология постепенно и незаметно сняла те моральные запреты, которые на протяжении долгих веков мешали полному завершению революции в сфере половых отношений. Догма наконец – то была свергнута, и проклятые ортодоксы загнаны обратно в свои катакомбы. Так пришло время свинской роскоши и показных групповых совокуплений, время политических оргий и экономических войн, время бездуховное и безжалостное, время оправдания порока и мерзкой пошлости. Искусство и высокая культура человеческой мудрости как раритет были проданы с позорного аукциона, кинематограф стал похож на слезоточивую и циничную рекламу с цифровым пластмассовым привкусом. Театр смешался с эротическим цирком, а музыку расчленили как святого младенца на две части. Левую часть окрестили классикой и заморозили в золотом холодильнике, а правую назвали популярной, затем дождались ее гниющего распада, осторожно разрезали на мелкие кусочки, покрыли их шоколадом, и стали продавать любителям сладостей. Когда почти всем это жирно – сладкое блюдо пришлось по вкусу, и потребность в нем все увеличивалась, жрецы потребовали от исполнителей воли немедленно, тайно создать заменитель популярного продукта. Что с большим успехом скоро было проделано. И тут, к несчастью, долгому терпению моему наступил конец. Не в силах более лицезреть со стороны эту дьявольскую пирушку, я вошел в тот самый священный город, что располагается за лесом, собрал на площади всех жителей и предпринял попытку излечить их всеобщее безумие. Но в итоге мое врачевание закончилось тем, что вся собравшаяся толпа сразу после обращения пришла в дикую неописуемую ярость, с воем и свистом окружила меня, и вознамерилась растоптать. Тогда, раздосадованный, я покинул их и впал в бездну печали. Находясь очень долго в таком опасном для меня состоянии, я и написал эту картину с затонувшим фрегатом, решил умертвить музыку на всей отравленной чумой территории. Закрыл входные туннели и отрезал страну вместе с жителями от внешнего мира.
Вот таким запретным способом я разрубил дьявольский узел, и естественно, под закон возмездия. Искупая свою вину в данном, замкнутом мной самим пространстве, я до сих пор не ведаю, как обстоят дела тех мореплавателей, которых, выходит, предал и оборвал всякую связь. Множатся ли на открытых землях с их помощью цветущие башни, продолжают ли ходить туда корабли, не знаю также. Но могу тебе, человек, точно сказать, что мир, откуда пришел ты, может совсем скоро повторить судьбу этого мертвого города. И исчезнет тогда с лица вашей земли музыка, сотрется в людской памяти безвозвратно, словно и не было ее никогда. Не сможет человек больше соединять в мелодию извлеченные звуки, не будет ведать о гармониях и аккордах, ни петь, ни складывать песен. Чуждым, пустым, и бессмысленным покажется ему это занятие…
На прощание хочу попросить, как только вернешься обратно домой, и, если доктора сочтут нужным не обрезать там твою жизненную ниточку, начни делать музыку, а я тебе немного помогу. Роль Дон Кихота всегда бессмертна даже в глубоких и медленных мечтах. Только ее нельзя гениально играть, ею нужно просто жить. Запомни, в самом деле, время незыблемо стоит в земных храмах, а уходят и приходят только люди, чаще без памяти о прошлом. Ты же всегда должен плыть против течения и помнить. Это поможет тебе отыскать корабль и передать капитану то, о чем сейчас я не говорю, но ты слышишь и понимаешь.
Этими напутственными словами старик и окончил свою историю о том, чего быть не должно было. Закрыв глаза, он попросил меня подойти ближе, потом взял в руку стоявший на столе хризолитовый лафит, наполненный до краев солнечным медом, сделал большой глоток и передал его мне:
- Раздели со мной нектар, рыцарь, и возвращайся.
Как только я проглотил этот сладкий, огненный сок, старик внезапно открыл свои бездонно голубые глаза и, с доброй улыбкой встретил мой удивленный взгляд, который мгновенно остекленел, потерял связь с мышлением, и утонул как тяжелый камень в голубом океане.
Пришел в сознание я уже не в странном доме лесника и не в своей квартире, а в больничной палате реанимационного отделения. Оказалось, что трое суток я был в коме, и шанс выжить при этом, равнялся нулю. Как потом мне сказал нейрохирург, чудеса иногда случаются. Голова еще сильно болела голова, онемевшая левая сторона тела постепенно приобретала чувствительность, разговаривать тоже не мог, и с большим трудом правой рукой письменно общался с докторами. Несмотря на все тяжелые последствия болезни, выздоравливал я все же удивительно быстро, и через месяц, из отделения реанимации меня перевели в обычный госпиталь. И вскоре, полностью восстановились голосовые связки, вернулась координация движения и способность самостоятельно ходить. Затем прошел год домашнего лечения, и я мог уже считать себя почти здоровым и почти трезвомыслящим человеком. От самого выхода из коматозного покоя меня никогда не покидал этот чудесный сладкий привкус нектара, вкушенного мною в доме лесника. И хорошо я помнил главную просьбу старика, но так как музыкального образования у меня не имелось, основам я начал учиться самостоятельно. На первых порах я разучивал и играл композиции любимых мной музыкантов, а скоро и сам уже пробовал создавать музыку. То, что у меня сначала получалось, с огромной натяжкой можно было назвать песенным материалом, но в процессе сочинения, в голове постоянно, бог весть откуда, возникало много интересных и глобальных, как казалось тогда, идей. Но я понимал, что самому мне их воплотить на должном уровне не удастся из-за отсутствия как практик, так впрочем, и теории. И я уяснил, что крайне необходимо поскорее найти музыкантов – единомышленников, и попытать свои силы в команде. Времени на поиски смелых и безумных людей, готовых делать музыку только ради музыки, исключая в творчестве всякие штампы, конъюнктуру и бескрылых самовыражений, ушло немало. Но, тем не менее, команда была набрана. Состояла она из пяти человек, сознательно избравших поиск пути, пролегающего через артерии бездонных грез, где путник, мечтая о крыльях, вздыхает и осторожно идет по тонкой корочке заледеневшей крови к сердцу музыки. Мы учились слышать пульс этого сердца, и когда нам казалось, что он замедляется или вовсе пропадает, мы искали адреналин – наполняли песни страхом и тревогой, предупреждающих о приближении чумы.
Позже, когда у нас состоялись первые концерты, многие люди подходили к нам после выступлений и интересовались: « откуда мы, когда, кто, а почему именно так, зачем вообще так серьезно напрягаться, и напрягать других ». А нас на все это простой ответ: « история возникновения “S.E.” размыта и сознательно стерта. Нужна ли вам эта бессмысленная биография, когда она уводит от сути действительно важных вещей, отличного и совсем простого для души понимания первопричин, побудивших музыкантов избрать именно такое направление. И, поэтому, совершенно не важно, когда и где все это началось, неважно кто мы и откуда. В данном случае важнее всего то, что вы просто еще можете слышать музыку, и она по-прежнему жива…»
Конечно же, такие ответы казались людям театрально пафосными и неискренними. Но вы понимаете, что как-то проще или по-иному объясняться со слушателем мы не имели права. Идею свою никогда и не перед чем нельзя опускать, даже если всем окружающим она кажется безумием полным и опасным может быть.
А сейчас, капитан, я хочу объяснить вам, каким образом удается мне пересекать границу вашей территории. После моей болезни, вследствие уже известных вам причин, я утратил способность путешествовать по туннелям медленной фазы мечтаний. Но когда в нашей команде, не имеющей в ту пору даже названия, родилась первая песня, и была зафиксирована на магнитной пленке, со мной случилось необъяснимое событие. Придя домой после репетиционной записи, мое сознание как-то необычно резко соскользнуло в ночной покой, и в сладкой мечте в мгновение ока я очутился незнакомом мне речном берегу. Вдоль того берега, покрытого ковром сочной, сияющей серебром травы, паслись разговаривающие между собой овцы с золотой шерстью, и чуть грустные крылатые лошади. Все живописное долинное пастбище имело постепенный подъем, и в далеком далеке сливалось с белоснежной стеной бесконечно высоких гор. Я не мог налюбоваться такими нереально прекрасными, божественно величественными, и главное, свободно открытыми для глаз смертного видами. Я буквально плакал и задыхался от переполнявшего душу счастья, как тот поющий ребенок в церковном хоре, вдруг узревший сквозь огненный витраж солнца лик живого Христа. Но недолго длилось это мое отрадное одиночество в греческом раю. Не в силах еще оторвать восхищенного взгляда от заледеневших на горизонте башнеобразных туч, я услышал позади себя громкий, похожий на всплеск воды звук и, обернувшись на него, увидел, как в ста метрах от меня, на обрывистом краю речного берега показался неземной красоты человек, увитый весь с головы до ног разноцветными лучами, которые переплетались на его теле дивными узорами. Он уверенно направлялся в мою сторону. Я догадался, кто есть этот, идущий в лучах навстречу, и ощущая благоговейный трепет и какое-то странное смущение, зачем-то сделал попытку отступить ходя бы на десяток шагов в сторону. Но мои ноги отказывались слушаться и я не смог, как ни пытался, заставить их сдвинуться хотя бы на сантиметр, слишком уж быстро и целеустремленно златокудрый кифаред приближался ко мне. Я не знал, что в этом случае предпринять, когда вот так предательски вдруг собственное тело отказывается выполнять приказы. Сияющий великан остановился от меня на расстоянии вытянутой руки и спокойно, с выраженным в голосе великодушием и благородством, как умеют говорить только светлые боги, сказал:
- Приветствую тебя, странствующий пленник не свершенного совершенства! Вижу, и ты узнал меня. По-прежнему не ведаешь, но строго следуешь, не видишь, но, чувствуя, веришь, и вот теперь ты не рад этой встрече?
Встревоженный обидой покровителя все
